ЧАСТЬ 4
Я перечитала уведомление трижды.
Заявка была подана с моего рабочего компьютера в девять часов четырнадцать минут утра — в то время, когда я ещё ехала на рынок и разговаривала с продавцом рыбы.
В кухне пахло запечённым чесноком. На плите тихо кипел соус, а из гостиной доносился смех первых родственников, которые ещё не знали, что праздник закончился, не начавшись.
— Кто оформил это? — спросила я.
Антон смотрел на экран, будто там лежала не наша семейная жизнь, а чужой приговор.
— Я не подавал.
— Но кто-то воспользовался моей учётной записью.
Павел Аркадьевич, всё ещё остававшийся на громкой связи, попросил меня проверить время и устройство. Я открыла рабочую почту. В журнале входов значилось: кабинет делопроизводства, мой компьютер, девять часов четырнадцать минут. В тот день кабинет закрывался на ремонт, а ключ от него был только у начальницы отдела Елены Викторовны.
У меня похолодели пальцы.
— Наташа, — сказал Антон, — давай не будем сейчас раздувать ещё одну историю.
Я посмотрела на него.
— Ты говоришь это после поддельной подписи?
— Я не делал заявку.
— Но ты знал, что она появилась.
Он замолчал на секунду, затем резко выдохнул:
— Мама сказала, что так будет проще. Она хотела подать документы на раздел имущества, чтобы ты не забрала машину и квартиру, если всё выяснится.
Регина Петровна вздрогнула.
— Я хотела защитить сына.
— Ты хотела защитить его от последствий, — сказала я.
— А что мне оставалось? Банк забирает дом. Вадима могут не принять. Антон всю жизнь работал, а ты пришла и начала считать, кому что положено.
— Я не пришла в вашу семью с калькулятором. Я принесла туда зарплату, оплату ремонта и четыре года терпения.
Вадим стоял у раковины. Вода из крана капала ему на рукав, но он этого не замечал.
— Мама, сколько ты должна банку?
Регина Петровна отвернулась.
— Не твоё дело.
— Если из-за этого Антон потеряет мастерскую, это станет и моим делом.
Антон достал из кармана связку ключей. На одном болталась маленькая латунная бирка с выцарапанным номером стола — подарок, который я вручила ему в день открытия мастерской.
— Я продам оборудование, — сказал он. — Закрою долг.
— А потом чем будешь работать?
— Не знаю.
В его голосе впервые появилась не обида и не раздражение, а настоящий страх. Не за праздник, не за мнение матери. За мастерскую, которую он строил десять лет.
Я открыла папку.
— Есть другой вариант.
Регина Петровна усмехнулась.
— Конечно. Наташа снова всех спасёт.
— Нет. Я никого не спасаю. Я предлагаю сделку.
Антон поднял глаза.
— Какую?
— Я не забираю машину и не требую немедленно вернуть всё. Но ты сегодня же подписываешь расписку на всю сумму. Мастерская переходит в отдельное владение: половина твоя, половина моя, пока долг не погашен. И ты сам рассказываешь заказчикам, что произошло с деньгами.
— Ты хочешь стать совладелицей?
— Я хочу перестать быть человеком, чьи деньги можно брать молча.
Регина Петровна засмеялась коротко и зло.
— Да кто ты такая, чтобы управлять мастерской?
Я достала ещё один документ.
— Та, кто четыре года вела её учёт бесплатно. Все договоры, счета и заявки оформлены мной. И три месяца назад я зарегистрировала товарный знак мастерской на своё имя, потому что ты, Антон, просил меня «потом разобраться». Вот свидетельство.
Антон взял лист. Его взгляд скользнул по печати, дате и моей подписи.
— Ты знала?
— Я знала, что без документов любой бизнес держится на честном слове. А честного слова у нас оказалось меньше, чем я думала.
Вадим подошёл к брату.
— Антон, я не буду учиться за эти деньги.
— Ты должен учиться.
— Не ценой Наташи.
Он снял с пальца недорогой серебряный перстень и положил на стол.
— Я продам машину, которую ты подарил мне. И пойду на бюджетную программу, если получится.
Регина Петровна резко схватилась за край скатерти.
— Ты откажешься от места из-за этой женщины?
— Я откажусь от лжи, которую ты назвала заботой.
Эта фраза ударила сильнее крика.
Антон отвернулся к окну, но я не стала ждать его раскаяния. Раскаяние не возвращало деньги. Не исправляло подделанную подпись. Не стирало то, что он позволил матери превратить меня в бесплатный кошелёк.
Я позвонила Елене Викторовне.
— Наташа? — удивилась она. — Я как раз хотела объяснить насчёт заявки.
— Объясняйте.
— Регина Петровна приходила утром. Она сказала, что действует по вашему поручению. Я поверила, потому что Антон подтвердил по телефону.
— Он подтвердил, что вы можете войти в мой рабочий кабинет?
На другом конце повисла пауза.
— Я думала, вы с семьёй всё решили.
— Теперь решать будете не вы. Я подаю заявление о незаконном доступе и подделке документов.
Антон быстро повернулся.
— Наташ, не надо.
— Надо. Не ради мести. Чтобы ни у кого больше не возникло желания подписывать за меня бумаги.
Он кивнул. Медленно, тяжело.
— Я сам всё объясню.
— Объяснишь нотариусу, банку и Елене Викторовне. А потом — мне, если останется что объяснять.
Праздничный стол так и не накрыли. Гости получили чай, персики и сыр с плесенью, который Регина Петровна презрительно называла дешёвым. Вадим сам рассказал дяде Саше, почему отменяется торжество. Никто не умер от голода. Никто не заметил отсутствия трюфельного масла.
Перед отъездом я зашла в комнату, где стояли мои вещи. Билетная папка лежала в нижнем ящике комода. Деньги на море почти исчезли, но после продажи Вадимом машины и первых выплат Антона поездку можно было восстановить позже.
Я не знала, останусь ли с ним.
Но знала другое: решение больше не будет приниматься на кухне чужого дома, пока я стою с пакетами в руках.
У крыльца Антон догнал меня.
— Наташа.
Я остановилась.
— Я люблю тебя.
Я посмотрела на его пальцы. Под ногтями всё ещё оставалось машинное масло, а в ладони он держал латунную бирку от мастерской.
— Тогда научись не прятать от меня счета.
Он протянул бирку.
Я не взяла её.
— Оставь себе. Но завтра принеси мне полный реестр долгов.
Антон кивнул.
В доме за моей спиной Регина Петровна крикнула, что сыр испортился. Вадим ответил, что он просто не итальянский.
Я впервые за день улыбнулась — не ему и не ей, а тому, как обычная коробка персиков стала свидетелем разговора, которого в этой семье избегали годами.
А на кухонном столе рядом с нетронутой икрой лежала подписанная расписка: не просьба о прощении, а первая честная бумага в нашем доме.
Пропустили начало?




