ЧАСТЬ 4 — Я вернулся домой раньше срока и приказал уволить новую служанку, но старшая дочь вцепилась в моё пальто и побледнела

ЧАСТЬ 4

Телефон в руке Томаса зазвонил снова.

Марко рванулся к нему, но я толкнул его плечом. Он врезался в кухонный шкаф, и с полки посыпались стеклянные банки с корицей.

— Ответь, — сказал я Томасу.

— Я не буду говорить при нём, — прошипел голос в трубке. — Доминик, если это действительно вы, назовите место, где Изабелла спрятала детскую музыкальную шкатулку.

Я посмотрел на Лючию.

Она не сводила глаз с Марко.

— В шкафу под лестницей, — ответил я. — У неё внутри сломанная балерина. Изабелла прятала там записки от девочек.

На другом конце повисла пауза.

— Это он, — сказал незнакомец. — Меня зовут Эдвард Кин. Я работал у Изабеллы. Она передала мне копии счетов и письмо. Я должен был отдать их вам только после того, как Нора убедится, что девочки в безопасности.

— Где вы?

— В часовне Святого Иуды, на старой улице у реки. Но вам нельзя приезжать одному. Люди Марко уже ищут меня.

Марко засмеялся, держась за разбитое запястье.

— Ты слышал? Даже мёртвые теперь водят тебя за руку.

Я наклонился к нему.

— Ты приказал забрать детей.

— Я приказал своим людям держать их под наблюдением. Хотел, чтобы ты снова испугался и отдал мне управление. Ты стал мягким после Изабеллы.

— Ты не знаешь, что такое мягкость.

— Зато знаю, что такое власть. Через час твои люди будут выбирать между мной и тобой.

Он ошибся.

Томас поднял голову.

— Они уже выбрали.

За дверью послышались шаги. В кухню вошли шестеро охранников. Все были вооружены, но никто не смотрел на Марко. Они смотрели на меня.

— Господин Руссо, — сказал старший, — мы нашли машины Вальдеса у восточной дороги. В них были детские кресла.

Роза побледнела.

Мия заплакала в зимнем саду.

Я почувствовал, как во мне поднимается прежняя ярость — та, что когда-то превращала людей в цифры, а города в мишени. Марко рассчитывал именно на неё. Он хотел, чтобы я убил его, а потом его люди объявили себя наследниками моей войны.

Я снял пистолет и положил его на стол.

— Уведите Марко в подвал. Никто не трогает его без моего приказа.

— Ты не посмеешь, — сказал он.

— Я уже посмел.

В часовню мы отправились через двадцать минут. Я взял Томаса, Нору и Розу. Девочек оставили в укреплённой комнате с двумя проверенными охранниками. Лючия схватила меня за руку перед тем, как я ушёл.

— Ты вернёшься?

— Да.

— Не говори как раньше.

— Как раньше?

— Раньше ты всегда говорил «да», когда хотел, чтобы мы перестали спрашивать.

Эти слова были страшнее любого обвинения.

— Я вернусь и отвечу на всё, — сказал я.

В часовне пахло воском и мокрым камнем. Эдвард Кин стоял у алтаря, прижимая к груди металлическую коробку. Ему было за семьдесят, и левая рука дрожала.

— Изабелла пришла ко мне за два дня до смерти, — сказал он. — Она хотела отдать документы не властям, а вам.

— Почему мне?

— Потому что она всё ещё верила, что вы способны выбрать дочерей вместо власти.

Он протянул коробку.

Внутри лежало письмо и маленькая деревянная фигурка птицы — такая же, как на заколке Норы.

Я развернул письмо.

«Доминик. Если ты читаешь это, значит, я не успела остановить тебя. Ты думаешь, что защищаешь семью, когда прячешь от неё правду. Но детям не нужен отец, которого все боятся. Им нужен отец, который способен признать, что сделал».

Дальше стояло имя Марко, номера счетов и дата встречи в подземном гараже.

Но последнее предложение заставило меня перечитать его дважды.

«Я не собиралась уходить с девочками. Я собиралась привести их к тебе после разговора с прокурором. Если ты всё ещё любишь нас, не позволяй Марко рассказать им ложь о том, что я сама выбрала эту смерть».

Нора заплакала молча.

Томас отвернулся к витражу.

— Она знала, что вы могли её убить? — спросил Эдвард.

— Она знала, что я способен уничтожить любого, кто сочтёт её угрозой.

— И всё равно верила, что вы услышите.

Я сжал письмо так сильно, что бумага смялась.

Когда мы вернулись, Марко сидел на стуле в подвале, связанный пластиковыми ремнями. Перед ним стояли все старшие люди моей организации. Он ожидал, что они испугаются, увидев его рядом со мной.

Но я положил на стол копии счетов и распоряжение с моей подписью.

— Марко Вальдес продал Изабеллу Мендосе, — сказал я. — Но сначала я сам дал ему повод. Я приказал перехватить мою жену и заставить её замолчать.

Кто-то выругался.

Марко дёрнулся.

— Он лжёт! Я действовал ради семьи!

— Тогда почему деньги ушли твоему брату? — спросила Нора.

Она бросила на стол выписку.

Марко посмотрел на неё и понял, что его последняя опора исчезла.

— Доминик, мы можем договориться.

— Нет.

— Я знаю все твои маршруты.

— Они больше не существуют.

— Тебе нужны мои люди.

— Нет. Им больше не нужен ты.

Охранники забрали его. Не было выстрела. Не было красивой мести. Марко потерял то, ради чего убил Изабеллу, — право распоряжаться страхом других людей. Его брат исчез вместе со счетами, а люди Марко передали документы тем, кто мог привлечь его к ответственности. Я тоже передал им всё, включая собственный приказ.

Я не знал, что будет потом.

Знал только, что больше не стану прятать от девочек цену своих решений.

В ту ночь я сел на пол зимнего сада. Лючия сидела напротив, Валентина держала Нору за рукав, а Мия перебирала деревянную заколку с птицей.

— Мама любила эту птицу? — спросила Валентина.

— Да.

— А тебя она любила?

Я ответил не сразу.

— Любила. И боялась. Иногда люди могут чувствовать оба чувства одновременно.

Лючия долго смотрела на меня.

— Ты плохой?

— Я сделал плохой поступок.

— Значит, ты плохой.

— Иногда я был таким. Но я буду говорить тебе правду, даже если она сделает меня хуже в твоих глазах.

Она поднялась и подошла к старому шкафу под лестницей. Достала музыкальную шкатулку, которую я не открывал после смерти Изабеллы.

Крышка заскрипела.

Внутри, под сломанной балериной, лежал сложенный листок. Лючия развернула его сама. Буквы были кривыми, детскими: Изабелла когда-то учила девочек писать свои имена.

Лючия провела пальцем по строчке.

— Тут написано «Лючия».

— Да.

Она подняла на меня глаза.

— Мама знала, что я снова заговорю?

Я почувствовал, как горло сжалось.

— Она надеялась.

Лючия взяла мою руку. Не простила. Я не ждал прощения. Но и не оттолкнула.

— Тогда завтра ты расскажешь всё ещё раз, — сказала она. — Только без людей, которых ты нанял.

— Расскажу.

— И Нора будет рядом.

— Хорошо.

— А потом мы приготовим мамин пирог.

Нора улыбнулась сквозь слёзы.

На кухне всё ещё белела мука. На плите стояла перевёрнутая кастрюля, а деревянная ложка лежала там, где Мия уронила её во время смеха.

Я поднял ложку и отдал дочери.

Лючия открыла потрёпанную тетрадь Изабеллы, провела пальцем по первой строчке рецепта и громко, неровно прочитала:

— «Не торопись, Доминик. Сначала дай детям попробовать».

И впервые за четырнадцать месяцев Мия засмеялась не потому, что её рассмешили, а потому что Лючия прочитала мамин голос вслух.

Оцените статью