ЧАСТЬ 4
Я приехал в клинику в одиннадцать пятьдесят три, не дожидаясь охраны и не взяв с собой никого, кроме миссис Рейнольдс. Лукас остался дома с сиделкой, но перед тем как я ушёл, вцепился в мой рукав.
— Папа, если этот человек знает, почему я не хожу, ты спросишь его всё?
— Всё.
Он протянул мне деревянную звезду.
— Возьми. Капитану она нужнее.
В подземном коридоре клиники пахло хлоркой и мокрым металлом. Лампочка над дверью мигала. За стеклом кабинета я увидел мужчину в синей медицинской форме.
Он поднялся навстречу.
— Вы Максвелл Торнтон?
— Да.
— Меня зовут доктор Итан Вейл. Я был дежурным неврологом в ночь аварии Лукаса.
Миссис Рейнольдс резко вдохнула.
— Вы сказали, что ребёнок не восстановится.
— Я сказал, что повреждение спинного мозга выглядит необратимым. Но позже обнаружил кое-что ещё.
Он положил на стол тонкую папку. Не серую — цвета выцветшего песка, с красной печатью клиники.
— Через три дня после операции я увидел признаки, которые не совпадали с заключением. Лукасу ввели препарат, способный подавить нервную реакцию и создать видимость полного паралича.
Я не сразу понял смысл его слов.
— Вы утверждаете, что мой сын мог ходить?
— Я утверждаю, что его состояние намеренно ухудшили.
— Кто?
Доктор вынул журнал назначений.
— Препарат заказал не я. Подпись стояла рядом с именем консультанта фонда Торнтонов. Джереми Коул.
Миссис Рейнольдс схватилась за спинку стула.
— Он хотел, чтобы мальчик оставался зависимым от компании.
— Не только от компании, — ответил доктор. — В медицинском фонде шла борьба за новый патент. Если Лукас считался тяжело инвалидизированным наследником, доверительное управление оставалось у Джереми. Но если Максвелл продавал акции или передавал полномочия, Джереми терял всё.
Я провёл пальцем по краю журнала. Бумага была шероховатой, пахла пылью и йодом.
— Почему вы молчали?
Доктор опустил взгляд.
— Потому что моя жена работала в клинике. Джереми пригрозил ей увольнением и лишением страховки. Я струсил.
— А сегодня?
— Сегодня я увидел, что он снова попытался получить доступ к карте Лукаса. После вашего визита система зафиксировала его пароль.
Я сжал деревянную звезду в кармане.
— Что можно сделать?
— Повторное обследование. Лечение. Но не обещаю, что он будет ходить.
— Мне не нужны обещания.
— Тогда привезите его утром.
На рассвете мы сидели в кабинете реабилитации. Лукас нервно стучал пальцами по подлокотнику. Саманта, его физиотерапевт, проверяла чувствительность ног тонким пластиковым молоточком.
— Ты чувствуешь прикосновение?
— Здесь — да. А здесь слабее.
Саманта посмотрела на меня.
— Я много раз просила расширить обследование. Джереми каждый раз отменял направление.
Я закрыл глаза. Все эти месяцы я винил себя за то, что не видел очевидного. Но вина не могла вернуть пропущенные упражнения, смех, обычные утренние разговоры. Она могла только заставить меня наконец остаться рядом.
— Начнём заново, — сказал я.
Лукас покачал головой.
— Не заново. С того места, где остановились.
Через два дня Джереми пришёл в мой кабинет под охраной. Не для извинений. Он принёс предложение о сделке, в которой компания сохраняла бы лицо, а он получал бы деньги и право уехать.
— Подпиши, — сказал он. — И никто не узнает, что произошло с Лукасом.
— Ты всё ещё думаешь, что мне нужно спасать имя компании?
— Я спасал её от хаоса.
— Нет. Ты боялся стать никем.
Он резко усмехнулся.
— А ты думаешь, что богатство делает тебя лучше? Ты оставил сына одного, а теперь хочешь купить ему счастливый конец.
Эта фраза была жестокой, но в ней жила часть правды. Я не стал отрицать.
— Ты прав в одном, — сказал я. — Я был рядом с компанией чаще, чем с Лукасом. Поэтому я не стану скрывать преступление ради её репутации.
Он посмотрел на папку с документами.
— Если ты передашь её, рухнет фонд. Ты потеряешь половину состояния.
— Пусть.
— А Эмбер? Ты знаешь, что её существование разрушит завещание Элеоноры?
В кабинет вошла миссис Рейнольдс. В руке она держала старый конверт с печатью нотариуса.
— Завещание уже не имеет силы, — сказала она. — Элеонора оставила отдельное распоряжение. Всё, что должно было достаться Максвеллу, переходит детям поровну, если оба будут найдены.
Я посмотрел на Эмбер, стоявшую за её плечом.
— Ты слышала?
Девочка кивнула.
— Я не хочу половину твоих денег.
— Тогда получишь не деньги. Получишь фамилию, если сама её выберешь.
— А Лукас?
— Он получит всё, что ему понадобится для лечения.
Эмбер подошла к брату. Лукас сидел в кресле у стены, усталый после обследования.
— Значит, мы настоящая команда? — спросил он.
Она прикрепила деревянную звезду к его подлокотнику.
— Капитан и связист.
— А папа?
Эмбер посмотрела на меня.
— Папу оставим на испытательном сроке.
Я рассмеялся. Смех вышел хриплым, почти болезненным.
Джереми забрали не из-за красивой цепочки событий, а потому что его подписи, заказы и попытка шантажа сложились в доказательства. Он потерял не только должность. Он лишился права распоряжаться фондом, который считал своим. Его имя исчезло с бронзовой таблички у клиники, и я настоял, чтобы вместо неё написали имена врачей и сиделок, которых он заставлял молчать.
Доктор Вейл сохранил работу, но каждую неделю приходил к Лукасy лично. Саманта составила новый план лечения. Миссис Рейнольдс получила отдельную квартиру рядом с нами и отказалась называть её подарком.
— Это компенсация за сорок лет молчания, — сказала она.
— И за то, что вы сохранили Эмбер.
— Ребёнка сохраняют не бумагами, Максвелл. Ребёнка сохраняют, когда не отворачиваются.
Я запомнил эти слова.
Через несколько недель Лукас впервые удержал колено поднятым дольше десяти секунд. Эмбер стояла перед ним с секундомером, а я держал полотенце под его стопой.
— Девять… десять… одиннадцать!
Нога опустилась. Лукас зажмурился.
— Я сделал?
— Сделал, — ответила Саманта.
Я хотел сказать что-то большое, достойное этой минуты. Но Лукас схватил меня за пальцы.
— Папа, не плачь. Ты мешаешь считать.
Эмбер подняла деревянную звезду и повернула её к свету. Нацарапанные буквы стали почти стёртыми от прикосновений.
— Следующая миссия, — сказала она, — пройти до красной линии.
— А если я не смогу? — спросил Лукас.
Я присел перед ним, чтобы наши глаза оказались на одном уровне.
— Тогда мы перенесём линию ближе. Но игру не отменим.
Он улыбнулся и снова поднял колено.
За стеклом реабилитационного зала на стене висел новый рисунок, который Эмбер нарисовала углём: два колеса, красный шарф и маленькая звезда между ними. Под рисунком она написала неровными буквами: «Капитан сам выбирает маршрут».
Лукас посмотрел на неё, потом на меня.
— Папа, завтра мы покажем доктору, как играть в «Я вижу».
— Что ты видишь сейчас?
Он поднял глаза на красную линию пола.
— То, до чего доберусь.
И деревянная звезда тихо стукнула о подлокотник, когда он двинул кресло вперёд.
Пропустили начало?




