ЧАСТЬ 4
— Из какого города? — спросила я.
Марина Павловна положила трубку на стол и медленно выпрямилась.
— Из Архангельска.
Толик перестал метаться по кабинету. На его лице появилось выражение, которого я раньше не видела: не злость и не страх, а расчёт человека, у которого вдруг возник запасной выход.
— Я же говорил, что старуха была не в себе, — произнёс он. — Если Сергей жив, никаких денег Кате не положено.
Катя побледнела.
— Мой отец погиб.
— Ты его даже не видела, — бросил Толик. — Тебе всё рассказали.
Я посмотрела на Марину Павловну.
— Кто сделал запрос?
— Человек, назвавшийся Сергеем Беляевым.
В комнате зашуршал кондиционер. Под потолком мигала маленькая зелёная лампочка, и каждый её всполох резал мне глаза.
Я думала, что главная тайна тёти — деньги. Потом думала, что это Катя. Но Клавдия Ивановна оставила после себя не наследство, а целую жизнь, которую все вокруг пытались спрятать под удобными словами.
— Позвоните ему, — сказала я.
— Сейчас?
— Сейчас.
Марина Павловна набрала номер. Несколько гудков тянулись, как тонкая проволока.
— Да, слушаю, — ответил мужской голос.
Катя схватилась за край стола.
— Сергей? — спросила нотариус.
— Да.
У меня закружилась голова.
— Вы понимаете, что ваша мать умерла?
— Понимаю. Я узнал неделю назад.
— Где вы находитесь?
— В Архангельске. Я работаю в порту.
Толик резко шагнул к телефону.
— Сергей, это Артёмовский район. Ты меня помнишь?
На линии стало тихо.
— Помню, — сказал голос. — Именно поэтому я не хотел связываться с вами.
Толик сжал кулаки.
— Ты бросил мать и сестру. Не смей теперь появляться из-за денег.
— Я не из-за денег.
— Тогда зачем?
— Чтобы забрать дочь.
Катя издала короткий, почти детский звук. Я увидела, как она прижала ладонь к губам.
— Не верь ему, — прошептала она.
— Я не знаю, во что верить, — ответил голос из телефона. — Но Клавдия оставила мне письмо. Его прислала соседка. Она написала, что если я когда-нибудь вернусь, должен сначала поговорить с Катей, а не требовать прощения.
Толик засмеялся, но смех сразу оборвался.
— Очень удобно. Сначала исчез на девятнадцать лет, теперь явился за деньгами.
— Я не исчезал, — сказал Сергей. — Меня посадили за чужую кражу. Клавдия узнала правду, когда было поздно. А когда я вышел, у меня не было ни документов, ни работы, ни денег. Я несколько раз звонил домой. Мне отвечали, что мать не хочет меня слышать.
Я посмотрела на Толика.
Он стоял неподвижно, но пальцы его правой руки мелко дрожали.
— Кто отвечал? — спросила я.
Сергей помолчал.
— Муж Любы. Толик.
Катя отстранилась от него, будто телефон мог обжечь.
— Вы сказали моей бабушке, что отец погиб, — прошептала она.
— Я не говорил ей, что погиб, — ответил Сергей. — Я сказал, что он сидит. Потом Толик пришёл ко мне и предложил деньги, чтобы я подписал отказ от претензий к комбинату. Я отказался. Через неделю меня перевели в другую колонию, а письма перестали доходить.
Толик ударил ладонью по столу.
— Хватит выдумывать!
— Тогда объясни, почему на моём заявлении о восстановлении документов стоит твоя подпись как свидетеля, — сказал Сергей.
Марина Павловна открыла папку и достала копию.
Я увидела знакомую размашистую подпись. Толик поставил её сам, когда помогал нотариусу «разобраться» с бумагами.
Именно эта подпись, пытавшаяся вывести его к деньгам, теперь связывала все концы.
— Ты не мог знать, что эта бумага сохранилась, — сказал он глухо.
— Поэтому ты приходил к Нине? — спросила Катя. — Поэтому пугал её?
Он повернулся ко мне.
— Я хотел только забрать то, что положено семье.
— Семье? — переспросила я. — Ты смеялся, когда говорил, что мой хлеб «отбился». Ты считал каждый мой приезд платой за будущую квартиру. А тётя Клава считала иначе.
Я достала из сумки шерстяные носки. Носила их редко, боялась порвать. Шерсть вытерлась на пятках, но внутри ещё оставался крошечный бумажный ярлык с выцветшей цифрой.
— Она дала мне их, когда я приехала к ней с температурой, — сказала я. — Я думала, это единственное, что она мне оставила.
Марина Павловна открыла маленький внутренний карман папки.
Там лежал листок, сложенный вдвое. На нём тётя Клава написала всего несколько строк: «Нине — всё, что можно отдать без суда. Кате — право знать. Сергею — возможность объясниться. Остальным — ничего, пока не научатся называть заботу заботой».
Катя плакала молча. Слёзы падали на зелёный рукав, оставляя тёмные точки.
— Я не хочу никаких денег, — сказала она. — Я хочу понять, почему меня отдали.
— Тогда поговорим, — произнёс Сергей из телефона. — Я приеду не как отец. Просто как человек, который должен ответить.
Это было не красивое примирение. Никто не бросился друг другу на шею. Никто не сказал, что прошлое можно отменить.
Но Катя не положила трубку.
Толик вышел из кабинета, не попрощавшись. На лестнице его остановила Люба. Не знаю, как она узнала, где мы, но стояла у окна в своём синем пальто и держала в руках связку ключей.
— Ты всё знал? — спросила я.
Люба посмотрела на мужа.
— Он говорил, что Сергей умер.
Толик отвернулся.
— Я верила ему, — продолжила она. — Потому что не хотела знать, какой он на самом деле.
Он резко обернулся.
— Ты тоже пользовалась этой квартирой, пока Нина моталась к старухе.
— Квартирой? — переспросила Люба. — Мы даже не получили её.
— Зато получили бы деньги.
Люба сняла с пальца обручальное кольцо и вложила ему в ладонь.
— Продай. Начни с него.
Он посмотрел на кольцо, потом на неё. В этот момент я поняла: Толик терял не наследство. Он терял единственного человека, который годами соглашался не замечать его поступков.
Через три недели мы встретились в маленьком кафе у вокзала. Сергей приехал с одним рюкзаком и папкой документов. Он оказался худым, сутулым и очень похожим на старую фотографию Клавдии Ивановны, только без её тяжёлого взгляда.
Катя сидела напротив него, обеими руками обхватив чашку.
— Почему ты не искал меня раньше? — спросила она.
— Искал. Но каждый раз находил только закрытые двери и чужие слова.
— А теперь?
— Теперь буду приходить, если ты разрешишь. И уходить, если попросишь.
Катя долго смотрела на него.
— Я не обещаю стать твоей дочерью сразу.
— Я не прошу.
Я достала из папки нотариальное решение. Деньги делились между мной и Катей. Но свою часть я не забрала.
— Почему? — спросила Катя.
— Потому что тётя оставила её мне не для того, чтобы я снова жила от переезда до переезда. Я внесу первый платёж за твоё обучение и помогу тебе снять комнату. Остальное положу на счёт, к которому никто не получит доступ без твоей подписи.
— А себе?
Я улыбнулась.
— Себе куплю нормальную обувь. И, возможно, перестану считать каждый рубль до зарплаты.
Катя впервые улыбнулась открыто.
С Толиком мы больше не разговаривали. Люба подала на развод, но не стала требовать у него ничего, кроме его половины долгов. Она сказала, что хочет выплатить их сама, чтобы хотя бы один раз в жизни отвечать за собственное решение.
Марина Павловна передала мне последнее письмо Клавдии Ивановны уже после оформления документов. В нём не было благодарностей. Тётя Клава не умела благодарить привычными словами.
Она написала: «Хлеб не отбивается. Он либо доходит до стола, либо его съедают по дороге».
Я прочитала это Кате в том самом кафе. За стеклом вокзала люди торопились к поездам, а на столе остывал чай.
— Она была странной, — сказала Катя.
— Была.
— Но ты всё равно ездила.
— Ездила.
— Даже когда она говорила, что не ждёт?
Я посмотрела на её руки. На запястье всё ещё висел металлический жетон с буквами «К. Б.»
— Особенно тогда.
Катя пододвинула ко мне тарелку с хлебом и тихо сказала:
— Нина Сергеевна, возьмите. Это вам.
И впервые за девять лет я ушла от Клавдии Ивановны не с тем, что привезла, а с тем, что мне действительно оставили.
Пропустили начало?




